Предисловие к книге «Экзокапитализм» Марека Поликса и Роберто Алонсо Трийо, в которой они утверждают, что капитализм давно стал автономным механизмом, производящим абстракции и дематериализующим реальный мир. Капитализм всегда был алгоритмичным, он никогда и не существовал для людей; скорее, он использовал их как один из ресурсов для собственного выживания. В такой конфигурации роль государств — это тормозить развитие капитала. Поликс и Трийо используют кибернетическую метафору: для них государства — это интерфейс между абстракцией денег и телами граждан. Но работает он плохо, и никогда не поспевает за скоростью, с которой капитализм преобразует мир.
И хотя мне нравится основная идея «Экзокапитализма» о том, что капитализм — нечеловеческая чудовищная сущность, работающая как стохастический двигатель, предпосылка этой книги придаёт капитализму имманентную и трансисторическую ценность, находящуюся на границах гностицизма и правого либертарианства, бессильного мира, лишённого красоты и будущего, где мы движемся через мир будто числа на экране. Думаю, что вместо того, чтобы очаровываться инвариантами нечеловеческого Капитала, нам нужно трансформировать радикальные воображения и политику, давая новым тенденциям ускоренный толчок к развитию нечеловеческих способов борьбы и созидания.
***
Эта книга — настоящий трип, и иначе и быть не могло, ведь её предмет, капитализм, сам по себе и во всех отношениях весьма психоделичен. То, что пытаются описать авторы «Экзокапитализма», есть не что иное, как текущее состояние системы, эволюционировавшей в пространстве, ограниченном логикой извлечения стоимости. Если в общей теории относительности «пространство-время говорит материи, как двигаться, [а] материя говорит пространству-времени, как искривляться» (пользуясь словами Джона Уилера), то можно сказать, что нечто подобное относится к стоимости и капитализму: первая говорит второму, куда двигаться, как искривляться и так далее. Их невозможно разделить, и они совместно эволюционируют в том, что можно представить как конфигурационное пространство.
Это пространство остается неизменным во всех своих определяющих точках, подобно ньютоновскому пространству, однако форма его содержимого постоянно меняется. Короче говоря, форма, которую принимают элементы капитализма, может вылиться в либерализм, кейнсианство, неоконсерватизм или, в ближайшем будущем, в ICE-кейнсианство, установленное «Большим прекрасным биллем». В этой книге его форма, сформированная силами, кажущимися алеаторными (случайными), представляет собой экзокапитализм — конфигурацию, которая во многих отношениях является одновременно очень новой и очень старой. Старая часть относится к капитализму как к экономической системе, а новая — к реконфигурации и, как следствие, восстановлению в правах его ключевой категории — стоимости. В марксистской политэкономии эта категория представлена уравнением, раскрывающим источник прибыли, чья стоимостная форма — прибавочная стоимость — ускользнула от классической политэкономии. В экзокапитализме — в момент, когда машина и накопление стоимости становятся почти (или кажутся) единым целым — рабочий удаляется из этого уравнения, и мы остаемся с капиталом в состоянии, которое само по себе, благодаря своей собственной подъемной деятельности, верит, что для его поддержания и расширения до скончания времен больше ничего не требуется. Это экономика программного обеспечения.
Марксисты увидели бы приближение этого фантастического скачка (или, используя язык Поликса и Трийо, подъема), если бы они серьезно отнеслись к теории, которую Туган-Барановский представил в последние годы XIX века: «[потенциал/возможность] процесса самовозрастания [Verwertungsprozess] капитала». Рудольф Гильфердинг назвал это «марксизмом, сошедшим с ума». И хотя он был прав в одном отношении (зеркалом марксизма и капитализма является, согласно Бодрийяру, само производство), он ошибался, рассматривая этот скачок/подъем как форму безумия. Это совершенно рационально. Никаких рынков, потребителей, контрактов — капиталисты могут обойтись одними лишь машинами, производящими машины. То, что Уильям Блейк с ужасом описывал как «эти темные сатанинские мельницы», достигло состояния совершенства в сегодняшней экономике программного обеспечения.
Но на этом дело не заканчивается. Статус стоимости в экзокапитализме, который опирается в основном на ранних Делёза и Гваттари с вкраплениями Ника Ланда, таков, что он полностью оторван от традиционного взгляда на труд. «Это странный способ думать о труде, — пишут авторы, — по общему признанию, вместо того, чтобы труд производил стоимость — например, собирал дерево в стул — мы предлагаем думать о труде, конструирующем волатильность в процессе перевода капитала, обмененного на дерево, в капитал, полученный за стул». Почему? Потому что стоимость, которую труд добавляет к продукту, выражается не в форме постоянно ускоряющегося времени (ключ к трудовой теории стоимости — общественно необходимое рабочее время), а фактически в том, что может замедлить его реализацию: в трении. Эти прерывания приводят к волатильности — сути теории стоимости экзокапитализма.
Насколько я могу судить, эта концепция совершенно нова. Или же она некоторым образом связана с концепцией, которая по своему замыслу обосновывает вклад капитала в экономику, а именно — с ожиданием. Но ожидание, описанное в «Принципах экономической науки» Альфреда Маршалла, заключалось, во-первых, в добавлении моральной ценности той части системы, которая, казалось, ничего не делала: она не поднимала коробки, не закручивала винты, не заполняла полки и так далее. Что делали капиталисты? Они ждали.
В экзокапитализме ожидание эволюционировало в удержание, которое вызывает своего рода трение, генерирующее стоимость. Это ядро данной работы. «Время (удержание), а также трения и задержки, посредством которых осуществляется доступ ко времени, — это в буквальном смысле деньги». И из этого ядра мы получаем следующий вывод: «Производство стоимости в фазе удержания является простым и непосредственным побочным продуктом времени, а отношения между покупкой, удержанием и продажей буквально определяются инструментами прогнозирования и прикладным броуновским движением (случайным действием внутри субстрата)». Ожидание становится удержанием, удержание приводит к новому источнику стоимости, которым является волатильность. Капитализм никогда не был и не мог быть «изысканным преступником» (smooth criminal). Ему нужны удержание, трение, нестабильность, чтобы генерировать прибавочную стоимость. Гипотеза эффективного рынка — это не более чем стук зубов зомби.
Но и это еще не все (СПОЙЛЕР): Поликс и Трийо заканчивают свою работу без каких-либо предписаний. Это имеет два важных последствия. Во-первых, это означает, что, несмотря на влияние Ника Ланда на представленную в этой книге модель современного капитализма, освобождение нельзя отождествлять с акселерационизмом, который, в конце концов, имеет глубокие корни в марксизме. Теоретики экзокапитализма справедливо не хотят иметь ничего общего с кризисами: кризисом государства, кризисом легитимности, кризисом последнего кризиса. В этом отношении Поликс и Трийо фундаментально порывают не только с акселерационизмом, но и с поздними теоретиками Франкфуртской школы, особенно с Хабермасом. Более ранние теоретики, Адорно и Хоркхаймер, были гораздо больше заинтересованы в овеществлении (reification), разработанном в «Истории и классовом сознании» Дьёрдя Лукача, и эта позиция отнюдь не чужда капитализму, концептуализированному Поликсом и Трийо. Овеществление и подъем — это скорее близкие, чем дальние родственники. В самом деле, в сердце овеществления лежит самая известная строка «Манифеста коммунистической партии»: «Всё твердое растворяется в воздухе» (All that’s solid melts into air). Это и есть подъем.
Экзокапитализм также является близким родственником «трансэкономики» Жана Бодрийяра. Подмигивая Бодлеру, он писал в «Прозрачности зла»: «Деньги теперь — единственный подлинный искусственный спутник. Чистый артефакт, они обладают поистине астральной мобильностью; и они мгновенно конвертируемы. [Это] орбита, на которой они восходят и заходят, подобно некоему искусственному солнцу…» Но как насчет рабочих? Что насчет труда? Что можно сказать об этом классе в «Экзокапитализме»? Ничего. И на то есть веские причины. О труде нечего сказать в анализе капитализма, который может считать себя хоть сколько-нибудь строгим. Нужно осознать тот факт, что труд уже некоторое время был и, по большей части, остается неактуальным. Зарплата даже не принадлежит вам. Чувствовать себя её владельцем — значит принять концепцию распределения, впервые формализованную/нафантазированную Адамом Смитом (хотя она уходит корнями в теорию собственности Локка) и подтвержденную Давидом Рикардо: Заработная плата подобна капиталу и ренте.
Каждый поток востребуется доходом как часть национального продукта. Но только школа марксизма Козо (Уно) середины века, которую ортодоксальные марксисты не воспринимают всерьез, увидела изъян в шагах такого рода мышления. Заработная плата никогда не принадлежала рабочим. Те, кто своими жадными руками хватал ренту и прибыль, всегда хватали и вашу зарплату, потому что она, по сути, была их собственностью. Если это понять, то вы увидите, почему социал-демократия в ее классическом понимании, и как она практиковалась в некоторых государствах, была обречена на провал.
В экономике экзокапитализма заработная плата — это лишь средство подъема капитала, ухода от того, что когда-то теоретизировалось как базис, к звездам, а оттуда (от звезд) — в вечность. С этим пониманием незначимость труда может быть наконец воспринята как освобождение. Нет нужды писать пророчества на стене; необходимо лишь описать пространство, которое формирует повседневный опыт в третьем десятилетии XXI века.
Добро пожаловать в экономику программного обеспечения.
Чарльз Мудеде, июнь 2025 года