Это эссе проводит неожиданную параллель между католической мистикой и современными технологиями дистанционной интимности, утверждая, что обе они организованы вокруг принципа, который автор называет «детерминацией извне». Отправной точкой служит случай польской мистикиссы Фаустины Ковальской (1905–1938) и её переживание стигматов, понимаемых как болезненная и глубоко интимная форма внешнего воздействия. Через этот пример Богна Кониор выстраивает модель тела как того, что подвергается действию сил, лежащих вне его самого.
Затем анализ переносится к теледилдонике (teledildonics) и технологиям киберсекса, где прикосновение, удовольствие и чувственные ощущения также возникают на расстоянии и управляются посредством сетевых устройств. Эти системы распределяют тело в пространстве, расчленяя и заново собирая его благодаря цифровому посредничеству, но при этом сохраняют неразрывную связь между внешним управлением и внутренним переживанием.
Опираясь на идеи киберфеминизма, психоанализа и теории медиа, автор показывает, что подобные технологии не означают радикального разрыва с прошлым, а, напротив, продолжают более древние структуры опосредованного желания. В этой перспективе фигура мистикиссы оказывается предшественницей сетевого субъекта: и та и другой переживают удовольствие и боль как эффекты действия внешнего агента — будь то божественная сила или технологическая система.
От себя замечу, что Богна, мне кажется, немножко занимается алармизмом насчет того, что «сколько раз вам нужно заняться сексом с машиной, чтобы
перестать заботиться о том, кто ее оператор, и начать заботиться о самой машине?». Давайте заботиться и о людях, и о машинах, ведь раз эротическая агентность и аффекты тела распределены, раз мы, как Мисима, смотрящий в голубое небо во время синтоистского праздника мацури, испытываем непередаваемый ницшеанский монизм тела как способ мышления, отдадим должное и телу не как «индивидуальному телу», но как узлу процессов, через который проходит нечто большее, телу как ритуальную машину связи человека, материи и космоса. «Я целиком тело, и ничто кроме; а душа есть лишь слово для чего-то в теле».
***
В 1928 году, в возрасте 23 лет, Фаустина Ковальская впервые испытала появление стигматов:
Когда я впервые испытала эти страдания /.../ я увидела великое сияние, и исходящие из этого сияния лучи, которые полностью окутали меня. Затем внезапно я почувствовала ужасную боль в руках, ногах и боку, а также шипы тернового венца /.../ Внешних признаков этих страданий нет /.../¹ Огонь Твоей любви горит во мне.
Она жила в симуляции садомазохизма, созданной ревностным Богом, который всегда держал руку на кнопке «перемотки вперед» и называл это любовью. На протяжении своих двадцати с лишним лет — она умерла в тридцать три — она часто лежала неподвижно в своей постели, галлюцинируя. Однажды ее посетила стая демонических псов, которые желали ей смерти, угрожая разорвать на куски. Она ответила, что если такова воля ее Господа, то пусть так и будет, потому что она ужасная грешница. У воздуха вокруг нее были зубы, и она никогда не знала, когда он укусит. Когда ей являлось видение души, запертой в огне чистилища, она говорила: «Возьми меня вместо них! Заставь меня страдать вместо них!» За это ее позже причислили к лику святых. Но милосердие было полузабытым другом Фаустины. Любому честному читателю ее «Дневника» должно быть ясно, что она ревновала. «Позволь мне взять на себя страдания других, чтобы Ты продолжал смотреть на меня, чтобы именно через меня Ты смотрел на кого-либо». Она никогда не сомневалась, что боль — это знак внимания, что она создает особую связь. Она верила, что только она способна вынести боль душ, как живых, так и мертвых, что Бог доверился ей намеренно. Когда другие монахини насмехались над ней, называя тщеславной нарцисской, скрывающей свое эго под маской ложного мученичества, она отмечала в дневнике: «Уста мои молчали. Я страдала, как голубка, не жалуясь».² Боль, настолько раскалывающая, что к концу жизни она часто не могла вынести прикосновения головы к подушке, была одновременно сладкой пыткой, растворяющей реальность и открывающей другую. Боль была тенью, отбрасываемой эфирным телом ее возлюбленного, Иисуса, которому она была гордо послушна. Стигматы были самым интимным видом боли, потому что они были прямой симуляцией того, что испытал он: одно тело физически симулировало другое тело, так близко к <…>, насколько это было возможно в данных обстоятельствах. Ее отношения с Иисусом были духовными, <…> и <…>:
Вдруг я увидела Господа Иисуса возле себя, Он милостиво сказал мне: Всё это Я создал для тебя, Невеста Моя, и знай, что вся эта красота — ничто по сравнению с тем, что Я приготовил для тебя в вечности.³
Я услышала такие слова, исходящие из Гостии: Я желал покоиться в твоих руках, а не только в твоем сердце.⁴
Затем Иисус произнес такие слова: Я ждал, чтобы разделить с тобой Мои страдания, ибо кто может понять Мои страдания лучше, чем Моя невеста?⁵
До девяноста процентов всех носителей стигматов — женщины.⁶ Эти мистические видения часто — хотя Церковь говорит об этом лишь смущенно — эротичны, насыщены описаниями физического экстаза, обретаемого в боли, и выражениями всепоглощающей, одержимой любви к Христу, возлюбленному, который отстранен, недоступен, но который дорожит ими больше всех остальных. Стигматы Фаустины были скрытого типа. Они не проявлялись внешне, но пели сладкие песни любви в ее венах. Она верила, что боль — и удовольствие — должны быть скрыты, потому что они интимны; внешне проявленные стигматы лишь привлекали внимание к страдалице, это было похоже на <…> в публичном месте. Вместо этого безмолвные ощущения, оседающие на ее теле, формировали невидимое свидетельство боли, высшую форму эротического удовольствия. Стигматы: одно тело, являющееся каналом для другого. Этот неразряжаемый, процессуальный тип эротики можно было проследить только изнутри тела, но он, тем не менее, был вызван внешним детерминантом. Фаустина не знала, когда он — или оно — начнет разбирать ее на части. Когда это начиналось, она получала удовольствие от осознания того, что никто не мог заметить этого, просто взглянув на нее.
2019 год. Другая Фаустина, теперь сидящая под яркими неоновыми вывесками на открытом фуд-корте, ожидая свой заказ: острого краба с жареным чесноком и рисовой лапшой. Может быть, мы нашли ее в дождливый день в зале игровых автоматов. Или, может быть, она вышла из сладко пахнущего «нигде» торгового центра, сопровождаемая мягкими звуками K-pop, с запахом вишни в волосах. В ее сумке лежит устройство. Или, может быть, оно уже на ее теле, возможно, под хлопковой рубашкой, или прикреплено к мочке уха, замаскированное под украшение. Обернуто вокруг талии, под платьем. Между ног. Возможно, на ней солнечные очки, которые лишь слегка вибрируют за ушами. Может быть, пульт сегодня у нее, но, скорее всего, она оставила его у кого-то другого. Она передвигается по своему городу, не взращивая никакой паранойи, хотя то, что происходит с ее телом, зависит от того, у кого пульт. Это может принести ей боль, или удовольствие, или то, что лежит между ними: стигматы. Одно тело, транслирующее другое. Ощущения, видимые только изнутри, но вызванные внешним детерминантом.
Теледилдоника — это технологии для дистанционного секса. Это могут быть носимые силиконовые украшения с сенсорами, которые при активации передают владельцу ощущение прикосновения и дыхания. Siime от Svakom — это вибратор-камера, подключенная к Wi-Fi и приложению, которое позволяет делать фотографии изнутри вашего тела и отправлять их кому-то другому. Lovelife Krush от OhMiBod — это инструмент биологической обратной связи, работающий через Bluetooth, для женщин, использующих игрушки для облегчения тазовых болей, чтобы они могли отслеживать напряжение своих мышц в реальном времени на сопутствующем мониторе. Существует также теледилдонический Fleshlight, KIIROO Onyx, который можно подключить к KIIROO Pearl, вибратору с емкостными кольцами, позволяющему передавать ваше прикосновение пользователю Onyx и наоборот.⁷ В зависимости от радиуса действия, вы можете остаться дома со своей игрушкой и отдать партнеру пульт. Или вы можете выйти на улицу, зная, что он может активировать устройство откуда-то еще. Ожидайте неожиданного. «Внешних признаков этих ощущений нет, но огонь Твоей любви горит во мне», — перефразируя Фаустину.
Термин «теледилдоника» впервые появился в 1974 году в книге Теодора Нельсона Computer Lib/Dream Machines, его любовном письме персональному компьютеру, но широкую известность получил только благодаря работе Говарда Рейнгольда под названием «Теледилдоника: Протяни руку и коснись кого-нибудь».⁸ Что представляли себе эти мужчины, думая об этих инструментах? Легкий комбинезон, облегающий все тело аккуратно и без усилий, и наголовный дисплей, который растворяет одну реальность, чтобы открыть другую. Внутри костюма — армия интеллектуальных сенсоров, цепляющихся к телу, как капли воды на холодной коже, вибрирующих, ласкающих. Во Всемирной паутине тактильные ощущения путешествуют по каналам данных. В этой виртуальной реальности у вас есть жизнеподобный двойник, и вы можете чувствовать текстуру шелка, дерева, плоти. Но это тело работает иначе, поскольку «нет причин полагать, что вы не сможете сопоставить свои генитальные эффекторы с сенсорикой рук и иметь прямой генитальный контакт через рукопожатие. Что произойдет с социальными прикосновениями, когда никто не будет знать, где находятся эрогенные зоны других?»⁹. Десятилетие спустя, в начале 2000-х, Барбара Крид указывает на два различных направления киберсекса: с машиной и, «что, по прогнозам, произойдет не ранее чем через 30 лет /.../ секс с людьми, которых нет рядом».¹⁰ Ее идея последнего опирается на концепцию теледилдоники как преимущественно визуального медиума. Крид, будучи психоаналитиком, видела в этом типе теледилдоники воплощение кинематографического вуайеризма. Визуальные фантазии больше не будут массовым продуктом, а станут индивидуальными. Удовольствие будет основано на анонимности в сети, позволяющей без усилий проявляться подавленным желаниям. Изолированный в своем наголовном дисплее, вы не будете стыдиться просить того, чего действительно хотите. Эта идея удовольствия основана на глазах, и зрение занимает центральное место. Но Крид также уже предполагала, что «осязание может принять на себя первенство, которое сейчас отводится визуальному. Некоторые игроки могут создавать сценарии, которые вытеснят вуайеризм как доминирующий источник удовольствия».¹¹
Действительно, сегодняшнюю теледилдонику можно найти скорее в сферах дополненной реальности, носимых технологий и робототехники, чем в виртуальных фантазиях.¹² Команда под руководством Дайсуке Юкиты в Японии, например, создает прототип милого «устройства-леденца для удаленного орального взаимодействия» — Teletongue.¹³ Оно состоит из двух устройств в форме леденцов: одно записывает лизание, а другое соответственно вибрирует во рту получателя. Возможно, мечты об иммерсивной виртуальной реальности все еще существуют как остаточные изображения, блики в глазах смотрящего, но сегодня удаленный секс — это не вход в отдельный мир грез. Тактильность по-прежнему путешествует по каналам данных, но не циркулирует в другом измерении. Она просачивается в повседневную жизнь, дополняя наши взаимодействия с другими людьми и машинами. «Виртуальность» — это терка, а то, что мы называем «реальной жизнью», — это дырки в ней; мы просеиваем себя через нее, одно не существует без другого. Двум людям больше не нужно физически находиться в одной комнате, чтобы касаться друг друга.
Хотя Дж. Г. Баллард писал в 1984 году, что с киберсексом «мы получаем совершенно новый порядок сексуальных фантазий», а Клаудия Спрингер утверждала в «Удовольствии от интерфейса», что теледилдоника станет совершенно новым опытом для человечества, по крайней мере, часть этого перекликается с опытом Фаустины.¹⁴ Не было бы беспрецедентным взять более старую форму медиации, чтобы понять новые медиа. В Zeroes and Ones Сэди Плант делает именно это, описывая ткачество как прото-киберпространство, а саму женственность — как изначальную форму мимикрии, которая составляет онтологию современных компьютерных симуляций и искусственного интеллекта.¹⁵ Подобным образом, стигматы являются моделью для таких медиа, как теледилдоника, потому что они позволяют нам думать об ощущениях, таких как боль и удовольствие, вызванных детерминацией извне. Что такое размышление о технологии, если не размышление о нечеловеческой детерминации извне, воздействующей на людей, даже если изначально ее создали люди? В прошлом детерминацией извне был Бог — сила за пределами человеческих дел, даже если люди изначально породили ее. Фаустина занималась сексом с мужчиной в облаках. Сегодня мы занимаемся сексом с «облаком», и наши стигматы беспроводные.
В своем опыте причастия Фаустина описывает себя как распределенную, децентрированную, растворенную: «Я чувствовала отделение моего духа от тела. Я чувствовала полное погружение в Бога. Я чувствовала, что Всемогущий подхватил меня, как частицу пыли, в неведомые просторы».¹⁶ И боль, и удовольствие, особенно когда они вызваны извне, растворяют субъективность и, в свою очередь, стирают и утверждают границы тела по отношению к нечеловеческому детерминанту. Это растворение для одних столь же желанно, сколь пугающе для других. «[Он] попал в тюрьму собственной плоти», — пишет Уильям Гибсон в «Нейроманте», описывая отчаяние от возвращения в границы тела после серфинга в киберпространстве.¹⁷ Хотя это желание позволить телу растаять часто ошибочно называют «патриархальным» — слово, которым сейчас злоупотребляют, — писательницы, <…>, такие как Моник Виттиг или Джанет Уинтерсон, также имели дело с такими технологиями растворения. Уинтерсон: «Я в твоей коже, я, застрявшая в твоих костях, я, плавающая в полостях, которые украшают стену каждого хирурга». Виттиг: «Каждая капля твоей крови, бьющая из твоих артерий, ударяясь о м/ои артерии, вибрирует сквозь м/еня».¹⁸ Для них сильное желание растворяет нас, разбирает наше тело, и это хорошо. Как и Фаустина, они любят доводить клише вроде «я не могу жить без тебя» до крайностей, позволяя любви разрушать базовые конструкции, такие как агентность (agency) или самость (self). Если вы идете за кем-то на край света, потому что любите его, что ж, потенциал для насильственной трансформации налицо. Что-то может рухнуть. Цепь причинности сотрясается в своем основании. Стигматы — это одно тело, транслирующее другое, распадающееся на части, собирающееся заново.
А если ваш возлюбленный не находится в каком-то конкретном месте? Наши тела сегодня разбросаны по множеству приложений, каждая конечность обслуживается отдельным беспроводным устройством: часть тела в телефоне, запись тела на веб-сайте. Бесплотный голос на смарт-часах вашего любовника. Тело нужно собирать как пазл через все наши гаджеты. Стимуляция исходит отовсюду, каждая улица наполнена эротическими возможностями, если смотреть через приложение, сканирующее мегаполис на предмет желающих партнеров, людей или машин. Коитус никогда не является единственным способом испытать это; фактически, мы говорим здесь об эротической суперпозиции тел, городов и инструментов. Отношения на расстоянии нормализуются на волатильных рынках, где рабочие обязательства имеют приоритет над романтическими потребностями, и наша истинная лояльность в конечном итоге принадлежит нашему собственному удовольствию, самореализации и капиталу. Все большее число женщин в моногамных отношениях на расстоянии живут как монахини, переживая эротику извне, бесплотную и призрачную, а не с партнером из плоти и крови. Некоторые предпочитают техническую эротику и ждут появления секс-роботов. Машины распространяют наши фантомные тела по всему земному шару, открывая их для возбуждения, уничтожения, десубъективации, ведя прямые трансляции нас. Сексуальность должна адаптироваться. Поль Вирильо был в ярости от такого вида эротики, допускаемого инструментами дистанционного управления, и писал, что:
то, что до сих пор было «жизненно важным» соитием, внезапно становится необязательным, превращаясь в практику дистанционной мастурбации… Текущие инновации фактически сумели прервать коитус, замкнуть супружеские отношения между противоположными полами с помощью биокибернетических (теледилдонических) приспособлений, использующих сенсоры-эффекторы, распределенные на половых органах.¹⁹
Старомодная фрейдистская паранойя? Если коитус и эякуляция, помещение возможной жизни внутрь кого-то, кто имеет силу действительно создать ее, являются единственной вещью, которая позволяет мужчинам продолжать жить, не будучи одержимыми смертью, то изъятие этой опции требует настоящего расплавления (meltdown). В психоаналитическом прочтении мужчины, сами не способные давать жизнь, навсегда обречены истерически желать поместить ее в женщин, которые могут обратить смерть вспять и тем самым придать хаосу некий порядок. Но наши тела отделяются от своей репродуктивной функции, ориентируясь на дистанционные удовольствия и боли, а не на продолжение рода. Именно поэтому в книге Abstract Sex: Philosophy, Biotechnology and the Mutations of Desire Лучана Паризи приветствует способы мышления о сексуальности вне человеческого полового размножения, вне одержимости обновлением и страхом смерти, и движется к парадигме сексуальности, где люди — лишь один винтик в машине эротики.²⁰ Бактерии, технологии, люди — все расщепляют себя, рассеивают себя в информационную эпоху, переопределяя эротику как растворение.
«О мой Творец и Господь, все мое существо Твое! Распоряжайся мною согласно Твоему божественному благоволению и согласно Твоим вечным планам».²¹ Что является нашим нечеловеческим детерминантом сегодня, тем, что растворяет нас согласно своим собственным планам? Это сам рынок. Оптимизм Паризи по поводу распределенного секса контрастирует с современными взглядами на сетевые, текучие общества, упорядоченные бесчеловечной логикой экономики, которая не считается с человеческими потребностями (или жизнями). Некоторые говорят, что эта текучесть стала еще более жесткой формой контроля, чем старая иерархическая модель Бога, управляющего делами людей.²² Из многих способов, которыми мы ожидали, что «киберпространство» революционизирует сексуальность, приложения вроде Tinder дополняют физическое пространство, предоставляя доступного любовника на кончиках пальцев. Как пишет Соланж Манш, речь идет не об освобождении людей от социальных условностей, а о синхронизации их с эротическим пульсом экономики:
Если мое единственное желание, и, следовательно, все мое существо при неолиберализме — быть эффективным сотрудником, я должна двигаться в ритме накопления капитала. Я сама должна стать текучей, если хочу мобилизоваться для капитала. Я должна быть всегда доступна и всегда готова реагировать на колебания рынка. Tinder, таким образом, позволяет мне функционировать как идеальному сотруднику на ликвидном рынке. Я могу выбирать секс в моменты, которые не мешают мне как работнику.²³
Капитал, бесчеловечная детерминация извне, хотя (возможно) и запущенная нами, производит чуждые эротические эффекты в наших телах. Мы можем представить, что теледилдоника может стать способом узаконить тот факт, что волатильные рынки часто разлучают пары, делая новой нормой отсутствие встреч «тело к телу» с нашими возлюбленными. «В чем проблема, если вы можете заниматься с ними сексом онлайн?» — спрашивает ваш босс, раздраженный тем, что вы пытаетесь договориться о контракте, который позволил бы вам перевезти партнера на новое место работы. Таким образом, дальнобойная теледилдоника может стать для отношений на расстоянии тем же, чем семинары по осознанности являются для прекарных контрактов. Теперь вы можете ставить в приоритет роль хорошего работника, не беспокоясь о выборе между работой и отношениями — в конце концов, вы все еще можете наслаждаться беспроводной близостью со своим любовником.
Но истинный потенциал теледилдоники не в посредничестве наших все более напряженных отношений с другими людьми. Пока что рынки перенаправляют человеческое желание в отстраненные, рассеянные, текучие, но все еще узнаваемые формы. Мы одной ногой здесь, другой там. Но сколько времени пройдет, пока капитал по-настоящему не завладеет пультом, пока то, что начали люди, не окажется там, где они не могли предсказать? Что, если эти сигналы могут быть автоматизированы или активированы иным, чем человеческий, интеллектом? Сколько раз вам нужно заняться сексом с машиной, чтобы перестать заботиться о том, кто ее оператор, и начать заботиться о самой машине? В 2019 году другая Фаустина ждет входящего сигнала. Ее любовник — не Иисус. Ее любовник — капитал, делающий ее тело волатильным, текучим, рассеянным по устройствам дистанционного управления. С Ним я иду на работу, с Ним иду отдыхать, с Ним страдаю, с Ним радуюсь; я живу в Нем, а Он во мне. Я никогда не бываю одна, потому что Он мой постоянный спутник. Он присутствует во мне каждое мгновение.²⁴ Что-то другое занимается любовью со всеми нами сейчас.
Примечания:
¹ KOWALSKA, Faustyna, Diary of Saint Maria Faustina Kowalska: Divine Mercy in My Soul, Misericordia Publications, 2012, стр. 795.
² Там же, стр. 126.
³ Там же, стр. 158.
⁴ Там же, стр. 160.
⁵ Там же, стр. 348.
⁶ CARROLL, Michael, Catholic Cults and Devotions: A psychological Inquiry, McGill-Queen’s University Press, 1989.
⁷ Все эти игрушки упоминаются в NIXON, Paul, “Hell Yes!!!: Playing Away, Teledildonics and the Future of Sex”, в сборнике Sex in the Digital Age, Routledge, стр. 205–207.
⁸ NELSON, Computer Lib/Dream Machines, Microsoft Press, 1987; RHEINGOLD, Howard, “Teledildonics: Reach out and Touch Someone”, в сборнике Netsexxx, Peter Lang, 2004.
⁹ RHEINGOLD, “Teledildonics”, стр. 321.
¹⁰ CREED, Barbara, Media Matrix: Sexing the New Reality, Allen & Unwin, 2003, стр. 123.
¹¹ Там же, стр. 126.
¹² LIBERATI, Nicola, “Teledildonics and New Ways of ‘Being in Touch’...”, Science and Engineering Ethics, no. 23/3, 2017.
¹³ YUKITA, Daisuke et al., “Teletongue: A Lollipop Device for Remote Oral Interaction”, в сборнике Love and Sex with Robots, Springer, 2017.
¹⁴ Баллард цитируется по CREED, Media Matrix, стр. 115; SPRINGER, Claudia, “The Pleasure of the Interface”, Screen, vol. 32, 1991.
¹⁵ PLANT, Sadie, Zeroes and Ones: Digital Women + the New Technoculture, Fourth Estate, 1997.
¹⁶ KOWALSKA, Diary, стр. 439.
¹⁷ GIBSON, William, Neuromancer, Ace, 1984, стр. 6.
¹⁸ Цитируется по MOORE, Lisa, “Teledildonics: Virtual Lesbians in the Fiction of Jeanette Winterson”, в сборнике Sexy Bodies, Routledge, 1995.
¹⁹ VIRILIO, Paul, Open Sky, Verso, 1997, стр. 104–105.
²⁰ PARISI, Luciana, Abstract Sex: Philosophy, Biotechnology and the Mutations of Desire, Continuum, 2004.
²¹ KOWALSKA, Diary, стр. 440.
²² Александр Гэллоуэй и Юджин Такер, например, обращают наше внимание на то, как прошлые мечты о неиерархических и децентрированных пространствах стали новым способом власти... (GALLOWAY, Alexander, THACKER, Eugene, The Exploit: A Theory of Networks, University of Minnesota Press, 2007).
²³ MANCHE, Solange, “Tinder, Destroyer of Cities - When Capital Abandons Sex”, Strelka Mag, 20/09/2019.
²⁴ KOWALSKA, Diary, стр. 317.